Вера и тайна чисел. Часть 191

Дневник Франца Гольдера

Июль 1943 года, Париж

Я не писатель. Я — солдат, офицер Рейха. Но иногда рука тянется к бумаге: записывать мысли — это почти как вычищать оружие, держать в порядке и душу, и память. Возможно, когда-нибудь мои дети и внуки прочитают эти строки и поймут: мы были сильными, непоколебимыми, теми, кто держал мир в руках.

Три года я уже в Париже. Город красивый, как витрина, но пустой изнутри. Французы умеют улыбаться, умеют кланяться, умеют делать вид, что рады видеть нас. Но я знаю — каждый из них в душе ненавидит. И это правильно: слабые всегда ненавидят сильных.

Мы, арийцы, выше их. Они — тень, серость, смесь без стержня. Иногда мне смешно: они думают, что культура и музеи делают их особенными. Но все их величие мы можем расплавить в печах, как те памятники и бронзовые статуи, что уже отправлены на переплавку для фронта. Их поэзия, их скульптуры — ничто рядом с нашим оружием.

Женщины здесь красивы, да. Но они не понимают, что их красота — лишь украшение на теле хозяина. Им нужно немного: бокал вина, тёплый взгляд, обещание шоколада. И они становятся сговорчивыми. За деньги или без — без разницы. Но я не хочу, чтобы кто-то из них рожал моих детей. Их кровь — грязная. Наш род должен быть чист.

Август 1943 года, Париж

Вчера я снова был в том ресторане… не помню даже его названия. Это и не важно. Вино было хорошее, мясо — сочное, компания офицеров — шумная. Мы смеялись, как будто не было ни фронта, ни этих вечных налётов, ни слухов о поражениях на Востоке.

И вдруг — она. На сцене. Этакая блондинка в алом платье. Её волосы сияли в свете ламп, губы были похожи на кровь, а голос… картавый, тянущий ноты на своём языке. Я не понял слов, но и не нужно было.

Что-то в ней было особенное... Не лицо — таких лиц тысячи. Не фигура — видел и лучше. Но глаза…

Глаза были странного цвета. Не просто светлые — они будто светились изнутри. Мед с янтарём, но с холодом, который не полагается женщине. Она смотрела так, словно видела меня насквозь, и не боялась.

Когда она спустилась со сцены, я пошёл за ней. Я догнал её на тёмной улице. Аллея пахла сыростью и мусором. Я сказал ей прямо: она должна принадлежать мне. Я требовал не душу — душа мне не нужна, я не пастор. Я требовал тело, только тело.

Она посмотрела мне в лицо, и… засмеялась. Засмеялась так, что у меня по спине прошёл холод. Смех был звонкий, дерзкий, чуждый. Смех женщины, которая ничего не боится.

И она ушла. Просто развернулась и ушла.

Я остался стоять в тени, сжимая кулаки. Я, Франц Гольдер, офицер, которого боятся целые кварталы, — стоял, как мальчишка, которому показали насмешку.

Я вернулся в ресторан. Я пил, пока всё не потонуло в чёрной пустоте. А утром открыл глаза в своей комнате — в этом доме, где я живу уже три года.

Но мысль не отпускает.

Её надо найти.

Эти глаза, этот смех… они будут моими.