Вера и тайна чисел. Часть 162

 

Сегодняшний вечер был особенно тих. Воздух за окнами густел, как вино, налитое в тёмный кубок — медленный, вязкий, терпкий. В комнате, окутанной полутенью, Леонардо стоял у камина, в задумчивом молчании. Его руки были сцеплены за спиной, а на губах играла тень улыбки — холодной, спокойной, как у статуи.

Он готовился.

Не к балу. Не к ужину. А к прогулке.

— Ах, прогулка... — прошептал он, проходясь по комнате. — Быстрая. Или не очень. Главное, чтобы — результативная.

Он провёл пальцем по острому краю серебряной трости, внутри которой скрывался клинок. Сегодня, быть может, она снова пригодится. Как и вчера. И как много лет подряд.

Тридцать лет — жизни? Он хмыкнул.

— Что есть жизнь человеческая? — задумчиво сказал он, обращаясь в пространство. — Миг? Нет... Меньше. Мелькание пылинки в луче света, которую никто не заметит. А исчезновение этой пылинки — кого потревожит?

Он подошёл к зеркалу. Его отражение — высокий, элегантный мужчина со светлыми волосами и внимательными глазами цвета изумруда— смотрело на него не без презрения. Он усмехнулся, наклонившись ближе.

— Я не убийца. Я — избавитель. Архангел без крыльев.

Первая была та, что стояла на берегу. О, как долго она ждала. Слёзы, сдавленные вздохи, письмо в ладони. Надежда. Любовь. Жалкое, липкое чувство, пожирающее изнутри. Леонардо подошёл, заговорил . Она отвергла его, но он дал ей покой.

Холодный, бесконечный покой под тёмной водой. Он утопил её, ласково, почти нежно, и, глядя, как она исчезает в глубине, прошептал:

— Ты свободна.

— Я её спас, — повторил он сейчас, медленно разгуливая по комнате. — Освободил от мук ревности, от навязанных ролей — жена, мать, служанка... От крика детей, от запаха супа, от старости, от дряхлого мужа с вечно грязными ногтями. Я отправил её туда, где нет боли.

Он остановился у окна. Там, в темнеющем дворе, куры уже уснули, садовник не спешил убирать лейку, а вдалеке слышались редкие шаги слуг. Мир жил, как ни в чём не бывало.

— А потом были другие, — продолжал он, не меняя интонации. — Старики, женщины, дети. Их крики, молитвы, слёзы — всё было частью ритуала. Пустого, но приятного. Иногда они кричали громко. Иногда — шептали. Но всё равно умирали одинаково. И каждый раз, я смотрел им в глаза и думал: Вы не знаете, как я вас люблю. Я дарю вам очищение.

Он сжал кулаки и закрыл глаза.

— Я не зло. Я... Добро. Просто в его чистейшей, неразбавленной форме. Без соплей, без законов. Без человеческого страха.

Но вот что странно.

— Эти двое, — сказал он чуть громче. — Они мешают.

Он вспомнил. Мужчина с его лицом, вечно будто не здесь. Говорит тихо, как будто не для ушей, а для души. Смотрит так, словно уже пережил всё. И женщина... Прекрасная, будто из сна. Бесплотная, но живая. Гордая. Её глаза — зеркала, в которых он не видел себя.

— Он... раздражает. — Леонардо прошёлся по комнате. — Своей печалью, своими речами, будто проповедник. А она... Она не покоряется. Не смотрит на меня, как на бога. Не дрожит. Не умоляет. Не плачет. Даже не боится. Я не могу к ней прикоснуться...

Он остановился, и лицо его потемнело.

— Это неправильно.

Он наклонился к маленькой шкатулке, открыл её, достал перчатки. Надел медленно, по одному пальцу.

— Мне нужно её увидеть, — сказал он. — Взглянуть в глаза. Коснуться. Напомнить ей, что от меня не уходят. Никто. Никогда.

Он оглянулся на своё отражение. Оно кивнуло ему в ответ.

— Она будет моей. Или исчезнет, как те до неё. А может... нет. Может, я сохраню её. Такую, как есть. Вечно красивую. Вечно неподвластную. Но в клетке. В зеркале. В теле. Без воли.

Он взял трость, накинул плащ и вышел, не спеша.

В коридоре на секунду замер — и прошептал:

— Вера... Ты не скроешься.

Сквозь щели окон в комнату пробрался ветер. Он колыхнул занавески, задрожал в пламени свечи. И на стене мелькнула тень — хищная, длинная, как когти