Афина

Сентябрь 1943 Я снова в Париже. Долго же меня задержал Лион. Хотя… признаюсь, город оказался неплохим. Даже приятным. Там было много дел — однообразных, рутинных, но в этом была польза: работа отвлекала. Солдату не к лицу терять голову, даже во сне. Я солдат, я должен быть сильным. Я должен мыслить логически. Мой дед всегда твердил: «Наш род создан из железа и крови. Мужчины в нём — сильные, смелые, рождённые для войны. Любить — значит предавать своё предназначение». Он говорил это с такой уверенностью, что в каждом его слове звенела сталь. Дед любил рассказывать о нашем дальнем предке: о том, что он был убийцей, и не простым —а охотником на людей. Хладнокровным, страшным, могучим. Никого и ничего не боялся. Но даже он — даже он! — однажды попал в сети любви. И что из этого вышло? Слабость. Разрушение. Женщина сделала из воина жалкого пленника. Это была его ошибка, его падение. Дед всегда повторял: «Любовь — яд для нашего рода». Я слушал эти слова мальчишкой, и они врезались в мою кров...

  Лукреция шагала впереди лёгкой походкой, будто вовсе не касалась земли. Девушки старались не отставать, хотя темный двор, полный мусора и шевелящихся теней, казался чужим и недобрым. — Здесь, — произнесла она, остановившись перед небольшим домиком. Словно из другого мира — вокруг дикой изгородью росли розы и шиповник, их густые колючие ветви надёжно укрывали жилище от чужих глаз. Лукреция повернулась к ним и ухмыльнулась: — Тут вы будете жить. Плохо лишь то, что, похоже, вас видят местные. Простые люди. Придётся быть осторожными. Она вдруг засмеялась, звонко, почти по-детски. — Но хоть проблем с языком у вас не будет! Автоматически знаете французский. Удобно быть ведьмами, правда? Стелла, нахмурив брови, не удержалась: — А вы думаете, что мне мало лет, чтобы вас впечатлить? Я знаю, что сейчас вы размышляете о том, что хотите есть. И что ваша служанка, Элизабет, слишком ленива. Поэтому вам придётся искать новую. Лукреция даже присвистнула. — Ха! Читаешь мысли. Это хорошо. Пожалуй,...

  Проводник появился так тихо, что Вера даже вздрогнула — словно из воздуха вырезался силуэт, и тень ожила. Он стоял у окна, полупрозрачный, с выражением той вечной усталости, которая делала его лицо одновременно и строгим, и тревожным. — Ну что, — сказал он негромко, с насмешкой, — я догадываюсь. Ты хочешь туда. В сорок третий. Вера обернулась, прижимая к груди свой опал. — Мы должны понять, что сделал Франц. Его долг теперь на Леоне, и без этого... без этого всё останется незавершённым. Губы Проводника изогнулись в кривой усмешке. — Ты смелая. Но иногда смелость — всего лишь другое имя для глупости. Он шагнул ближе, и его взгляд стал тяжелее. — Знай, пространство может не пустить Стеллу. Оно выбирает само. А если пустит... кто знает, кем вы там окажетесь? Реальными? Или лишь тенями. Вера сделала шаг к нему. — Это не важно. Я должна попробовать. Проводник посмотрел ей прямо в глаза, и в его голосе прозвучала не ирония, а тревога: — Ты не понимаешь. Каждый раз, когда ты входишь туд...

7 августа 1943 года. Париж Этой ночью я её снова видел. Не на сцене, не в переулке, а — в своей комнате. Она стояла прямо у окна, в белом платье, лёгком, как облако, вся — будто соткана из тумана и лунного света. Белый лебедь… смешно, конечно. Романтика никогда не была моей сильной стороной. Но именно так она выглядела: холодная, надменная, неприкосновенная. Я даже не понял, как она оказалась здесь. Дверь заперта, окно закрыто. Но она была — живая, сияющая. Её волосы светились серебром, а глаза… глаза! Они горели жёлтым светом, не человеческим, а хищным, дразнящим. И она смотрела на меня. Как на дурака. Как будто я — не офицер рейха, не хозяин Парижа, а… ничтожество. Я слышал её голос. Я клянусь, я слышал его! Он звенел прямо в моей голове, словно удар колокола. — Ты никто, солдафон. Я не буду твоей. Никогда. В её словах было издевательство, насмешка, как плетью по лицу. Я почувствовал, как во мне закипает злость, как кровь в висках начинает стучать. Я бросился к ней, готовый схватить,...

Дневник Франца Гольдера Июль 1943 года, Париж Я не писатель. Я — солдат, офицер Рейха. Но иногда рука тянется к бумаге: записывать мысли — это почти как вычищать оружие, держать в порядке и душу, и память. Возможно, когда-нибудь мои дети и внуки прочитают эти строки и поймут: мы были сильными, непоколебимыми, теми, кто держал мир в руках. Три года я уже в Париже. Город красивый, как витрина, но пустой изнутри. Французы умеют улыбаться, умеют кланяться, умеют делать вид, что рады видеть нас. Но я знаю — каждый из них в душе ненавидит. И это правильно: слабые всегда ненавидят сильных. Мы, арийцы, выше их. Они — тень, серость, смесь без стержня. Иногда мне смешно: они думают, что культура и музеи делают их особенными. Но все их величие мы можем расплавить в печах, как те памятники и бронзовые статуи, что уже отправлены на переплавку для фронта. Их поэзия, их скульптуры — ничто рядом с нашим оружием. Женщины здесь красивы, да. Но они не понимают, что их красота — лишь украшение на теле хоз...

  После окончания юбилея Вера долго сидела у зеркала в комнате. Веселье стихло, за окнами погасли огни, но в её душе не было сна. Она смотрела на своё отражение — и вдруг заметила, что глаза её словно меняют глубину, отражение становится чужим, воздух в комнате густеет и нагревается, как перед грозой. Кто-то звал её. Она моргнула — и зеркало разомкнуло время. Перед ней открылся Париж 1943 года. Улицы, по которым тянулись серые колонны немецких машин. Афиши с приказами на стенах, взгляды парижан — усталые, настороженные. Где-то глухо грохотали взрывы — союзники не давали городу забыть, что идёт война. Но в этой тьме светились огни ресторанов, где под музыку рояля и скрипки люди пытались притвориться, что жизнь продолжается. Вера оказалась внутри одного из таких ресторанов. Она сразу заметила её — Франсуазу. Тонкая, с копной светлых волос, с бархатным голосом, который не пел — а завораживал. Её глаза светились смелостью, и Вера ощутила: это Стелла, только в другой жизни. И напротив н...