Афина

Леон резко вошёл в комнату, его глаза метали молнии. Он остановился напротив Елены, его голос был жёстким и холодным: — Я знаю, что ты знаешь, где Стелла и Вера. Не тяни, бабушка. Говори прямо! Елена спокойно сложила руки на коленях, глядя на внука с тихим вниманием. — Леон… — её голос был мягким, но твёрдым. — Они ушли туда, куда им нужно было уйти. — Ушли?! — в голосе Леона зазвенела ярость. — Ты это называешь «ушли»? Это исчезновение! Как можно просто так взять и… переместиться в прошлое? В сказку?! Игорь поднялся с кресла и встал между ними. Его голос звучал уверенно, но без нажима: — Леон, я понимаю твоё состояние. Но это не сказка. Это реальность, которая тебе пока чужда. Ты думаешь, я сам сразу поверил? Я юрист. Всю жизнь верил только в то, что можно потрогать руками, измерить, доказать. Но… я был там. С Верой. В четырнадцатом веке. В восемнадцатом. Это было не видение и не сон. Это было там. Леон резко развернулся к нему, гнев всё ещё кипел: — Ты серьёзно?! Ты хочешь, чтобы я п...

 15 сентября 1943 года Похоже, я ошибся. Либо глаза начинают меня предавать, либо голова. Я видел их… троих. Они шли мне навстречу. Медленно, неторопливо, словно у них было всё время мира. Старуха — худая, с лицом, высеченным временем, будто каждая морщина была вырезана ножом. Рядом с ней — блондинка лет тридцати восьми, строгая, уверенная в каждом шаге. И ещё одна… Она. Или не она? Глаза. Эти чёртовы глаза, сиявшие жёлтым, как расплавленный металл. Янтарь и мёд, как тогда, на той улице. Только теперь я не был пьян. Я смотрел на неё — и она будто смотрела сквозь меня. Нет, хуже: она не смотрела вовсе. Она меня не видела. Или сделала вид, что не видит. Три женщины. Три тени. И все они шли, разговаривая о чём-то своём, будто я был пустым местом. Их одежда… Господи, что это было? Брюки! Женщины в брюках! Да это же дикость. Это безумие. На секунду я подумал, что сошёл с ума: Париж, 1943-й, а они — словно из другого времени. Я застыл. Как мальчишка, впервые увидевший привидение. Сердце ...

Сентябрь 1943 Я снова в Париже. Долго же меня задержал Лион. Хотя… признаюсь, город оказался неплохим. Даже приятным. Там было много дел — однообразных, рутинных, но в этом была польза: работа отвлекала. Солдату не к лицу терять голову, даже во сне. Я солдат, я должен быть сильным. Я должен мыслить логически. Мой дед всегда твердил: «Наш род создан из железа и крови. Мужчины в нём — сильные, смелые, рождённые для войны. Любить — значит предавать своё предназначение». Он говорил это с такой уверенностью, что в каждом его слове звенела сталь. Дед любил рассказывать о нашем дальнем предке: о том, что он был убийцей, и не простым —а охотником на людей. Хладнокровным, страшным, могучим. Никого и ничего не боялся. Но даже он — даже он! — однажды попал в сети любви. И что из этого вышло? Слабость. Разрушение. Женщина сделала из воина жалкого пленника. Это была его ошибка, его падение. Дед всегда повторял: «Любовь — яд для нашего рода». Я слушал эти слова мальчишкой, и они врезались в мою кров...

  Лукреция шагала впереди лёгкой походкой, будто вовсе не касалась земли. Девушки старались не отставать, хотя темный двор, полный мусора и шевелящихся теней, казался чужим и недобрым. — Здесь, — произнесла она, остановившись перед небольшим домиком. Словно из другого мира — вокруг дикой изгородью росли розы и шиповник, их густые колючие ветви надёжно укрывали жилище от чужих глаз. Лукреция повернулась к ним и ухмыльнулась: — Тут вы будете жить. Плохо лишь то, что, похоже, вас видят местные. Простые люди. Придётся быть осторожными. Она вдруг засмеялась, звонко, почти по-детски. — Но хоть проблем с языком у вас не будет! Автоматически знаете французский. Удобно быть ведьмами, правда? Стелла, нахмурив брови, не удержалась: — А вы думаете, что мне мало лет, чтобы вас впечатлить? Я знаю, что сейчас вы размышляете о том, что хотите есть. И что ваша служанка, Элизабет, слишком ленива. Поэтому вам придётся искать новую. Лукреция даже присвистнула. — Ха! Читаешь мысли. Это хорошо. Пожалуй,...

  Проводник появился так тихо, что Вера даже вздрогнула — словно из воздуха вырезался силуэт, и тень ожила. Он стоял у окна, полупрозрачный, с выражением той вечной усталости, которая делала его лицо одновременно и строгим, и тревожным. — Ну что, — сказал он негромко, с насмешкой, — я догадываюсь. Ты хочешь туда. В сорок третий. Вера обернулась, прижимая к груди свой опал. — Мы должны понять, что сделал Франц. Его долг теперь на Леоне, и без этого... без этого всё останется незавершённым. Губы Проводника изогнулись в кривой усмешке. — Ты смелая. Но иногда смелость — всего лишь другое имя для глупости. Он шагнул ближе, и его взгляд стал тяжелее. — Знай, пространство может не пустить Стеллу. Оно выбирает само. А если пустит... кто знает, кем вы там окажетесь? Реальными? Или лишь тенями. Вера сделала шаг к нему. — Это не важно. Я должна попробовать. Проводник посмотрел ей прямо в глаза, и в его голосе прозвучала не ирония, а тревога: — Ты не понимаешь. Каждый раз, когда ты входишь туд...

15 августа 1943 года. Лион Я не хотел уезжать из Парижа. Но приказ есть приказ — меня отправили в Лион для инспекции. Город насквозь пропитан Сопротивлением, подземные газеты, саботаж, партизаны… Вчера расстреляли группу — и всё равно, как крысы, они лезут снова. Французы не умеют сдаваться. Впрочем, это не их доблесть, а наша недоработка. И всё же… Я был зол на то, что оставил Париж. Там она — эта певичка, видение, призрак. Я каждый день искал её следы, и теперь оторван от охоты. Я чувствовал себя загнанным. Сегодня вечером мы с офицерами зашли в таверну на окраине. Шум, вино, дешёвые женщины. Всё это не имеет значения, всё блекло перед образом, который я таскаю в своей голове. И там… я увидел её. Не её — другую. Цыганку. Темноволосая, глаза — как уголь, и улыбка хитрая, словно она знает обо мне больше, чем я сам. Она подошла слишком близко, будто не боялась мундира. Я хотел оттолкнуть, но она схватила мою руку. И сказала шёпотом: — Скоро ты её найдёшь. Ту, что с глазами цвета мёда и ...

9 августа 1943 года. Париж Она сводит меня с ума. Я сам не понимаю, что это. Я не знаю её имени. Не знаю, кто она, где живёт, чем дышит. Я видел её всего дважды — на сцене и потом, как видение. Но она сидит во мне, как заноза, как яд. И это не любовь. Нет! Любовь — слово для поэтов и слабаков. Это злость. Это ярость. Это чёртово наваждение, от которого я не могу избавиться. Я, офицер германской армии, человек, которому подчиняется город, позволил себе зациклиться на женщине? На французской певичке, которой место — петь для нас и кланяться после ужина? Что со мной? Сегодня весь день я искал её. Я вернулся в тот ресторан — тот самый, где она пела. Заставил метрдотеля поднять все списки, всех певиц, всех женщин, которые выступали этим летом. Он дрожал, лепетал какие-то имена, но ни одно не совпадало. Я допрашивал официантов, музыкантов. Никто не знает. Будто её и не было. Я видел, как они на меня смотрят. Думают: офицер сходит с ума. Но я не безумец! Я начал рыться в афишах, заглядывать в...

7 августа 1943 года. Париж Этой ночью я её снова видел. Не на сцене, не в переулке, а — в своей комнате. Она стояла прямо у окна, в белом платье, лёгком, как облако, вся — будто соткана из тумана и лунного света. Белый лебедь… смешно, конечно. Романтика никогда не была моей сильной стороной. Но именно так она выглядела: холодная, надменная, неприкосновенная. Я даже не понял, как она оказалась здесь. Дверь заперта, окно закрыто. Но она была — живая, сияющая. Её волосы светились серебром, а глаза… глаза! Они горели жёлтым светом, не человеческим, а хищным, дразнящим. И она смотрела на меня. Как на дурака. Как будто я — не офицер рейха, не хозяин Парижа, а… ничтожество. Я слышал её голос. Я клянусь, я слышал его! Он звенел прямо в моей голове, словно удар колокола. — Ты никто, солдафон. Я не буду твоей. Никогда. В её словах было издевательство, насмешка, как плетью по лицу. Я почувствовал, как во мне закипает злость, как кровь в висках начинает стучать. Я бросился к ней, готовый схватить,...

Дневник Франца Гольдера Июль 1943 года, Париж Я не писатель. Я — солдат, офицер Рейха. Но иногда рука тянется к бумаге: записывать мысли — это почти как вычищать оружие, держать в порядке и душу, и память. Возможно, когда-нибудь мои дети и внуки прочитают эти строки и поймут: мы были сильными, непоколебимыми, теми, кто держал мир в руках. Три года я уже в Париже. Город красивый, как витрина, но пустой изнутри. Французы умеют улыбаться, умеют кланяться, умеют делать вид, что рады видеть нас. Но я знаю — каждый из них в душе ненавидит. И это правильно: слабые всегда ненавидят сильных. Мы, арийцы, выше их. Они — тень, серость, смесь без стержня. Иногда мне смешно: они думают, что культура и музеи делают их особенными. Но все их величие мы можем расплавить в печах, как те памятники и бронзовые статуи, что уже отправлены на переплавку для фронта. Их поэзия, их скульптуры — ничто рядом с нашим оружием. Женщины здесь красивы, да. Но они не понимают, что их красота — лишь украшение на теле хоз...

 Сейчас девушки даже не поймут, в каком таком автомате можно плакать....разве что на автомате???.А песня была популярная... Первый в мире общественный телефон-автомат был установлен в США, в городе Хатворд (1890). На территории СССР они появились в начале 20 века, сначала в Москве, потом в Ленинграде, а затем и в других городах...Плакать в будках телефонов-автоматов, с трубкой в руках начали...сразу, как научились пользоваться...А песня ,,Плачет девушка в автомате,, вышла в свет в 1993 году. Автор текста - поэт Андрей Вознесенский, музыка - Оскар Фельцман.

 Утро выдалось тихим и ясным. Море шептало ровным дыханием, солнце мягко ложилось на песок. Вера и Стелла гуляли вдоль берега, босыми ногами оставляя следы, которые тут же смывала вода. Вера решилась рассказать всё: про зеркало, про Париж 1943-го, про Франсуазу и Франца. — Она пела, Стелла, — говорила Вера, словно сама ещё не могла поверить. — Пела так, что даже воздух дрожал. И он… Франц… смотрел на неё, как хищник. Любил и ненавидел одновременно. Стелла остановилась, подняла глаза на море. В её янтарных глазах загорелся странный огонь. — Забавно, — улыбнулась она. — В детстве я тоже пыталась петь. Даже ходила в хор. Но потом журналистика увела меня. Может, это память души? Вера кивнула. — Возможно. Видение не случайно. Стелла задумалась, а потом, чуть смущаясь, сказала: — Знаешь, как я познакомилась с Леоном? Это было два года назад. Я должна была взять интервью у Елены. Старейший род, почти легенда… И вот представь: приезжаю, а её внук, этот мрачный юрист с холодными глазами, пр...

  После окончания юбилея Вера долго сидела у зеркала в комнате. Веселье стихло, за окнами погасли огни, но в её душе не было сна. Она смотрела на своё отражение — и вдруг заметила, что глаза её словно меняют глубину, отражение становится чужим, воздух в комнате густеет и нагревается, как перед грозой. Кто-то звал её. Она моргнула — и зеркало разомкнуло время. Перед ней открылся Париж 1943 года. Улицы, по которым тянулись серые колонны немецких машин. Афиши с приказами на стенах, взгляды парижан — усталые, настороженные. Где-то глухо грохотали взрывы — союзники не давали городу забыть, что идёт война. Но в этой тьме светились огни ресторанов, где под музыку рояля и скрипки люди пытались притвориться, что жизнь продолжается. Вера оказалась внутри одного из таких ресторанов. Она сразу заметила её — Франсуазу. Тонкая, с копной светлых волос, с бархатным голосом, который не пел — а завораживал. Её глаза светились смелостью, и Вера ощутила: это Стелла, только в другой жизни. И напротив н...

 Юбилей Елены превратился в настоящее торжество. Сад, освещённый гирляндами и сотнями свечей, сиял в вечерних сумерках, переливался цветами, звоном бокалов и смехом. 90 лет — и вся семья вокруг неё: внуки, правнуки, дальние и ближние родственники, друзья, соседи. — «Ближайшее окружение», — с иронией прошептал Игорь Вере на ухо, указывая на толпу в три сотни гостей. — Интересно, что же будет, если Елена решит пригласить ещё и дальних знакомых? Думаю, город Констанца всех не вместит... Вера улыбнулась, но глаза её скользили по людям — привычно, внимательным взглядом. — Главное, Игорь, я ни над кем не вижу чёрных чисел. Ни болезни, ни смерти в ближайшие дни. Это... удивительно легко. Игорь выдохнул: — Ну, хоть раз мы на празднике, а не на поле боя. Оркестр играл, официанты носили блюда, дети бегали между столами. Вера и Стелла устроились чуть в стороне от шума, наблюдая за гостями. — Слушай, — шепнула Стелла, — тот сосед, в голубом пиджаке, он просто не может перестать думать о рыбе. ...

 Отличный дуэт Алексея Воробьёва и Ярослава Сумишевского...

 Алексей, верю, любит свою жену...Всем желаю любить...по настоящему, от души!!!

 Из фильма,,Ворожея,,. Исполняют Алексей Воробьев и Ярослав Сумишевский

 Но актуальная....Всем девчонкам, верящим в синих лебедей, посвящается...

  Да, они действительно нашли друг друга. Словно давно потерянные, но вновь встретившиеся родные души. Весь день девушки говорили, гуляли по берегу моря, а все остальные деликатно оставили их наедине, понимая — этим двум есть что обсудить. Вера рассказывала. О своём даре, о числах, что вспыхивают над головами людей, о странных перемещениях во времени, о встречах с Проводником. Слово за слово, и целая история ложилась перед Стеллой, словно ткань, вытканная из света и тени. Стелла слушала с жадным вниманием, а потом тихо сказала: — А у меня всё началось в детстве… Я была маленькая, лет пять. Помню лес, густой и шумный, и то, что я заблудилась. Всё дальше и дальше уходила, пока не разразилась гроза. Молнии били так близко, что земля дрожала. Я до смерти испугалась. А потом — тьма. Она прикрыла глаза, вспоминая. — Очнулась уже в больнице. Мама рассказывала, что нашла меня без сознания, на поле, совсем промокшую. После этого всё и началось. Я стала слышать чужие мысли. Сначала — случайн...

 Но он был...другим в 1943...

 

 Словно чья-то невидимая сила мягко потянула за руку, заставив её открыть глаза. Вера взглянула на часы — было всего семь утра. Можно было ещё спать, но голос в голове звучал настойчиво, будто звал по имени. Она быстро надела платье и, не теряя времени, сбежала по лестнице вниз. Сад встретил её прохладой и свежестью раннего утра. Ноги сами вели, и Вера не сопротивлялась — путь был ясен, хотя она не знала, куда идёт. Вскоре показался родник в центре сада. У воды стояла девушка. Спиной к Вере, с длинными светлыми волосами, сиявшими в рассветном свете. Она повернулась — и Вера замерла. Янтарные глаза смотрели прямо на неё, с живым интересом, почти с ожиданием. Вокруг девушки сияло мягкое, нежно-зелёное биополе. Оно струилось и переливалось, как шелк на ветру. А над её головой мерцали сотни крошечных дат — как звёздные искры, упорядоченные в странные созвездия. — Такого я ещё не видела… — подумала Вера. И вслух сказала: — Ты меня позвала — и я пришла. Я Вера. Девушка шагнула навстречу,...

  Стелла приехала ранним утром, когда в доме ещё царила тишина. Воздух был напоён прохладой, а в саду слышалось лишь дыхание моря. Леон встретил её у ворот — его улыбка была тёплой, но осторожной. Он всегда так смотрел на неё, будто боялся, что при одном неверном слове она растворится, как утренний туман. Она поднялась в свою комнату, знакомую и чуть таинственную, будто стены хранили память её предыдущего визита. Душ смыл усталость дороги, но не тревогу, что поселилась в сердце. И, переодевшись, Стелла пошла в сад. Сад всегда манил её — густые аллеи, старые каменные скамьи, розы, которые словно слышали каждое слово, сказанное шёпотом. И главное — ощущение силы, которой здесь было слишком много. Сила, текучая, древняя, будто сплетённая из песчинок и морских ветров. Она медленно шла по дорожке и думала: «Этот дом… этот сад… Они словно знают меня. Когда я здесь, я сильнее. Но не оттого ли, что сама судьба связала меня с Леоном? Я не выбрала его случайно. Его глаза — зеркало, в которое...

 Песня с юмором...и любовью к моде...

  Вечерное солнце уходило за горизонт, окрашивая море в золото и багрянец. Вера и Игорь шли по узкой полоске песка, наслаждаясь шумом волн. Лёгкий сентябрьский ветер трепал её волосы, но вместо прохлады Вера ощущала только сладкую тишину этого момента — тишину, которая всё равно не могла заглушить её мыслей. — Знаешь, — сказала она, вглядываясь в горизонт, — меня не отпускает ощущение, что с Леоном что-то не так. Или… не с ним, а с его невестой. А может, Елена боится вовсе другого. Игорь усмехнулся, подняв ракушку с песка. — Иногда мне кажется, что ты ищешь загадку даже в пустой раковине. Он поднёс её к уху и нарочито серьёзно сказал: — Вот, слышишь? Это голос моря, и он тоже говорит: «Вера, не переживай раньше времени». Она рассмеялась, но тут же сжала губы. — И всё-таки… Елена ведь просила меня самой посмотреть на Стеллу. Значит, там действительно что-то есть. Игорь бросил ракушку в море и обнял её за плечи. — Вот для этого ты здесь. Чтобы видеть больше, чем другие. А моя задача ...

 На самом деле, согласно народному поверью,  Бабушка Яга - это не страшное чудовище, а милая, добрая, красивая девушка, которую просто не нашёл настоящий принц. Вот она и стала злобной и кровожадной..Во всем виноват Принц - не увидел, не нашёл...

 Солнечная Констанца встретила их щедрым светом и густым запахом моря. Вера ощущала, будто вернулась не в чужой город, а в место, которое само тянулось к ней, как старый друг. У ворот фамильного дома их ждала Елена. Она шла навстречу неспешно, но глаза её светились такой радостью, что Вера даже не успела ничего сказать — пожилая женщина крепко обняла её, будто боялась отпустить. — Вера… дитя моё, — шепнула она, чуть дрогнув голосом. — Как же я ждала этой встречи… Вера прижалась к её плечу, ощущая тонкость и силу, скрытую в хрупком теле Елены. Было что-то трогательное в этой искренней нежности — словно судьба связала их нитями, которые уже невозможно оборвать. — Елена, я тоже так рада, — мягко ответила Вера. — Такое чувство, будто мы расстались вчера, а не два месяца назад. Елена чуть отстранилась, посмотрела в зелёные глаза Веры, будто ища там подтверждение чему-то большему, чем просто дружба. — Ты для меня не гостья, Вера. Ты моя… — она замялась, подбирая слово, — моя девочка...

 Ведьмы разные бывают, и танцуют, и летают....

 У меня они прыгают с парашютом, двигаются по пустыне, поливают кактусы....

 Утро было туманным и прохладным. Вера только собралась налить себе кофе, как в архив вошёл Ваныч. — Приглашение пришло, — начал он, не глядя в бумаги, а прямо в глаза Вере. — Елена Кантакузино ждёт вас с Игорем в Констанце. Юбилей, понимаешь ли… Но мы оба знаем, это не только праздник. — Она хочет, чтобы я посмотрела на её правнука? — догадалась Вера. Ваныч кивнул. — И на его невесту тоже. Елена встревожена. Ты знаешь, её чутьё редко обманывает. — Но почему именно сейчас? — нахмурилась Вера. Ваныч вздохнул. — Может, сама и узнаешь. А пока готовься. Считай это не поездкой, а заданием. Неделя минимум. Вера улыбнулась слегка иронично: — Неделя у моря… Я не против такого задания. Когда они с Игорем ехали в просторной машине, дорога вытягивалась бесконечной лентой, и разговор сам собой снова вернулся к Елене. — Знаешь, — сказал Игорь, глядя в окно, — меня всегда поражало, как у неё в доме каждая вещь дышит прошлым. — Потому что ты прикасаешься и видишь, — усмехнулась Вера. — Для меня э...

 Сентябрь всегда приносил с собой запах сырости, увядания и первых холодных ветров. Вера не любила осень: ей казалось, что сама природа умирает у неё на глазах. Но теперь это время стало для неё особенным — ведь год назад именно осень подарила ей встречу с Игорем. И потому этот месяц был уже не таким мрачным, в нём жила память о начале чего-то важного. Но в этом году вместе с первыми листьями, слетающими с клёнов, изменился и её дар. С первого сентября она заметила: мир словно окутался новой сеткой знаков. Над многими людьми мелькали числа — серые, полупрозрачные, будто написанные на стекле холодным дыханием. Иногда они вспыхивали резко, иногда расплывались в туман. И самое страшное: раньше такие знаки смерти Вера видела редко, лишь над единицами. А теперь — почти над каждым третьим прохожим. Она остановилась на улице, наблюдая за женщиной, тащившей тяжёлые сумки. Над её плечом светилась не дата, а какой-то расплывчатый силуэт цифр, словно недописанных. Вера прищурилась и едва не в...

 Эта песня известна в исполнении Полины Гагариной. Но композитор Вадим Усланов спел ее...по своему. И это так красиво...Замечательный текст Михаила Гуцериева идеален с музыкой Вадима...Я эту историю увидела таким...видеорядом...

 Она разная, но прекрасная...как природа и музыка...

  Следующие две недели августа пролетели, как будто кто-то безжалостно включил ускоренную перемотку. Шишка появлялась в Центральном каждые три дня, и каждый раз это было похоже на маленький спектакль страха: человек из власти вдруг превращался в дрожащую мышку, прячущуюся за спиной у своих собственных страхов. Вера наблюдала это с тревогой и лёгкой иронией одновременно. Странно было видеть, как человек, пытающийся сотворить будущее, дрожит перед настоящим. Каждый раз, когда она пыталась успокоить Шишку, произнося привычные слова: «Не умрёте, ближайшие дни всё будет в порядке», — Шишка лишь морщила лоб под маской и бормотала что-то себе под нос, словно слова Веры были просто шёпотом в пустоте. Игорь, стоя в дальнем углу просмотровой и наблюдая за всем этим, не мог сдержать лёгкой улыбки. «О, великая и могучая Шишка», — думал он, — «публике она пророчит судьбы народов, а дома трясётся от мысли о собственном завтра». В его глазах эта картина была одновременно комичной и грустной: ...

В исполнении Елены Ваенги...

  — Знаешь, Вера… — Игорь вдруг остановился у окна, глядя в ночной свет фонаря. — А мой дед жив. Мирон. Ему восемьдесят шесть лет. Вера оторвалась от книги и удивлённо посмотрела на него: — Дед? Жив? Почему ты никогда мне о нём не говорил? Игорь вздохнул, провёл рукой по волосам, словно обдумывая каждое слово. — Не время было… наверное. У нас с ним всё непросто. Отношения… запутанные. Он много лет назад уехал. В Португалию. И с тех пор мы общаемся редко. — Португалия? — Вера приподняла брови. — Не зря мы там были...хоть и в прошлом...А ты говорил, что твой род — словно вырезан из камня, замкнутый, сухой… и вдруг — вот оно. Оливковая страна, солнце, океан… Игорь усмехнулся, но в его голосе звучала нотка горечи: — У него бизнес там, вместе с семьёй друга. Оливковые поля, маленький город Бежа. Представь, мой дед — среди оливковых деревьев. Но и магию он не оставил. Принимает людей, лечит, смотрит будущее. Вера улыбнулась мягко, почти с восторгом: — Настоящий Кахолонг. Маг и одиночка. ...

После того, как белый туман появился,  Игорь с Верой стали больше говорить о роде... В принципе,  люди редко задумываются о предках. Но иногда прошлое настигает само — в снах, в книгах, в шёпоте камня. Так и Игорь Опалов всё чаще возвращался к имени первого из рода — Кахолонга. Игорь рассказывал о Кахолонге Вере. О нём, о предке, родные говорили мало. Кахолонг был великим колдуном, владеющим зеркалами, тенями и голосом стихий. Один взгляд его мог усмирить бурю, а прикосновение могло пробудить спящего веками. Но рядом с его силой всегда шёл холод. Кахолонг был одинок и не верил в любовь. Считал её слабостью, чуждой для рода магов. Только одна женщина — ведьма звёздного рода красавица Андромеда — увидела в нём нечто большее. Она ждала, боролась, даже вырвала его душу из камня, куда его заточил враг. Но он так и не ответил ей. И тогда, с разбитым сердцем, Андромеда прокляла весь его род: — Пусть мужчины из линии Опаловых будут сильны и разумны, но сердца их будут спать. Пока не в...

 Летний маленький молдавский город...Резина...

 Проводник явился неожиданно, как всегда — шагнул будто из ниоткуда, тень от его плаща разлилась по полу. Вера сразу почувствовала холодок, который всегда сопутствовал его появлению. Но теперь этот холод смешивался с чем-то новым — воспоминанием о вчерашнем белом тумане. Проводник внимательно осмотрел комнату, потом посмотрел на Веру: — Тут было что-то… не из моего мира. — Было, — кивнула она. — Белый туман. Сначала подумали, что опять твои фокусы. — Мои? — он тихо усмехнулся. — Нет. Светлое мне не подвластно. Туда меня не пускают. Там, где сияет Золотой Город — мне не место. Я пришёл из тьмы, и так уж заведено. Вера прищурилась: — А ты, значит, ревнуешь? — Ха, — Проводник усмехнулся, но глаза его оставались серьёзными. — Я лишь удивлён. Зачем Свет явился… в таком количестве? Это же не просто знак. Это вторжение. Вера покачала головой: — Думаю, это было не ко мне. К Игорю. — К нему? — Проводник повернулся к Игорю, который как раз вошёл в комнату с чашкой кофе. — Ну что ж… любопытно...

  Котики вели себя странно с самого утра. Агата, обычно невозмутимая, ходила за Верой и протяжно мяукала, словно жаловалась. Марат кружил вокруг неё, настороженно косился на окна и прислушивался к чему-то, что слышал только он. — Что с ними? — спросил Игорь, глядя на хвостатых, которые явно что-то чуяли. Вера нахмурилась. В воздухе ощущалась странная вязкость, будто он стал гуще, теплее… и тяжелее. Она знала это чувство. Так было, когда приходил Проводник или когда их переносило в иное время и пространство. Но сегодня не должно было быть ни того, ни другого. Сумерки незаметно перетекли в вечер. Луна поднялась высоко и ярко сверкала, будто вымытая дождём. Её серебристое отражение упало прямо в большое зеркало в углу комнаты. Вера заметила, что отблеск не просто отражается — он словно застыл на поверхности, и оттуда исходил тихий, глухой свет. Они с Игорем переглянулись. Котики замерли, уставившись на зеркало. Отражение дрогнуло… и вместо привычного вида комнаты внутри открылась тёмн...

 По версии Алексея Воробьёва...

 Через неделю Веру снова позвал Ваныч. — Твоя… — он сделал паузу, прищурившись, — знакомая снова пришла. Ждёт в просмотровой. Вера уже знала, о ком идёт речь. В просмотровой стояла та же фигура, что и в прошлый раз: чёрный плащ с глубоким капюшоном, плотные перчатки, глухие очки. Лицо полностью спрятано, но её присутствие чувствовалось так же тяжело, как запах гари в замкнутой комнате. — Ничего нового, — сказала Вера, глядя на глухой силуэт. — Но… попрошу помощи у учителя. Она отошла к окну, где мягкий свет пробивался сквозь шторы. Едва коснулась подоконника ладонью — и пространство чуть дрогнуло. Воздух уплотнился, и рядом, как будто из другого слоя реальности, вышел Проводник. Он окинул фигуру в плаще долгим взглядом. Его глаза, обычно спокойные, стали темнее. — Что ты видишь? — тихо спросила Вера. Он усмехнулся глухо, без радости. — У твоей Шишки… слишком много тьмы. Не только в душе, но и вокруг неё. Она… в ней живёт. Погрязла в ненависти, и эта ненависть — не только её собстве...

  Через несколько дней после прогулки у озера они зашли в ЗАГС. Без букета, без свидетелей, без лишних слов — только тихий взгляд друг на друга и одна мысль: мы просто распишемся. Время назначили на 7 октября. — Отлично, — сказал Игорь, когда они вышли на улицу. — И мой день рождения отметим, и Агата к тому времени уже разродится. — Да, — Вера задумчиво посмотрела на жёлтые листья у входа, — значит, придётся менять фамилию… — Это, между прочим, добровольно, — напомнил он, слегка сжав её руку. Вера посмотрела на него и мягко улыбнулась: — Фамилия хорошая, так что… подойдёт. Игорь чуть склонил голову, разглядывая её так, словно хотел запомнить каждую черту. — Только ты, пожалуйста, не забудь сообщить своему другу из прошлого, что выходишь замуж. — Ага, — Вера хмыкнула. — И ты своим подружкам из XIV века. Они точно расстроятся. Оба рассмеялись, представляя, как сообщают эту новость тем, кого уже давно нет… в этой эпохе. — Странно, — сказала Вера, когда смех утих, — у нас в других вре...