Вера и тайна чисел. Часть 164

 — И зачем ты пошла за ним в таверну? — голос Проводника прорезал тишину, и он возник перед Верой, словно сотканный из сумерек.

Вера улыбнулась, в её взгляде мелькнула озорная искорка:

— А зачем ты, в своём облике Проводника, ходишь за мной по двадцать первому веку?

Он медленно подошёл ближе, как будто его шаги не касались пола:

— Я учу тебя владеть своими способностями, — сказал он негромко, почти шёпотом.

— А я учу тебя… тебя прошлого… быть добрее, мягче… и любить, — её голос был тёплым, но в нём звучала лёгкая насмешка.

Проводник опустил глаза, вздохнул — в этом вздохе было что-то древнее, как усталость вечности:

— Вера, ты не можешь менять прошлое. Брось эту затею. То, что он в тебя сейчас влюбляется, не сделает его лучше. Он будет убивать дальше. Даже через несколько месяцев, когда встретит Миреллу. Даже когда родится его сын. Прошлое… не изменить.

— Я знаю, — Вера оперлась на подоконник и посмотрела в ночь, где мерцали редкие огни. — Но, может быть, хоть в этой точке времени он почувствует что-то… настоящее.

— Чувства не остановят зверя, — Проводник сел рядом, их плечи почти коснулись. — Сейчас он возвращается домой, а завтра снова пойдёт на охоту. Такова его природа.

Вера грустно улыбнулась, но её взгляд был неподвижен, устремлён куда-то за пределы комнаты.

— Ложись спать. Уже поздно, — сказал он тихо. — Завтра будет твой последний день здесь. Пора домой.

Она чуть приподняла бровь:

— Ты выгоняешь меня из твоего времени. Почему?

Проводник задержал на ней взгляд, в котором смешались нежность и тревога:

— Потому что ты всё больше властна над ним. И если станешь для Леонардо осязаемой… ты станешь его. Ненадолго. Сначала будет страсть… потом — смерть. Ты этого хочешь?

Вера тихо рассмеялась, но в смехе не было веселья:

— О нет… у меня в двадцать первом веке полно дел.

Он медленно протянул руку, кончиками пальцев коснулся её ладони — осторожно, словно боялся спугнуть этот миг.

— Доброй ночи, красавица… — произнёс он, и в голосе его прозвучало что-то, чего он сам не хотел признавать.

И исчез, оставив после себя лёгкое, еле уловимое тепло.