Афина

Стелла бежала по улице, вдыхая прохладный сентябрьский воздух так, будто сама осень толкала её в спину. Каблуки неровно стучали по брусчатке, а сердце билось быстрее, чем нужно было для обычной спешки. Она опаздывала, но в глубине души верила — успеет. После встречи с Верой, разговоров с Франсуазой и странных полётов в прошлое многое в её жизни сдвинулось, словно под старой землёй зашевелились невидимые корни. Севила и та битва, больше похожая на кошмарный сон, чем на реальность, будто вырезали в ней новую грань: в одном теле соединились тьма и свет. Нет, она не стала колдовать над могилами и вызывать мёртвых. Люди оставались для неё людьми. Но изменилось само ощущение мира. Мысли других больше не шептали ей украдкой, а открывались яснее, будто кто-то увеличил звук. А самое странное — дар видеть будущее. Это было не как страницы книги, не как написанные пророчества. Всё являлось картинками — резкими, живыми кинокадрами. Взглянула на мальчишку — и видит, каким он станет в восемнадцать: ...

  Письмо Франца Гольдера Здравствуй, мой дорогой родственник. Как объяснили мне эти три ведьмы, я тебе кто-то вроде деда, дяди или твоего собственного отражения в прошлом. Честно говоря, не берусь утверждать точно. Они и сами, кажется, путаются. Но факт остаётся фактом — лицо твоё я уже видел, только на странном устройстве, где светятся картинки. И да, сходство поразительное. Хотя разве это удивительно? Сколько на свете двойников… Вон Франсуаза и Стелла — будто одна и та же душа разорвалась надвое, а теперь гуляет по двум телам. И это, как говорят ведьмы, «норма». Вообще-то, я давно уже перестал понимать, что для них «нормально». Всё началось в тот день, когда я впервые встретил эту женщину… демоническую, если честно. Желтоглазку.  Поёт она голосом ангела, а выглядит так, что любой святой бросил бы свой крест и пошёл за ней. Но взгляда хватило, чтобы я понял — для неё я ничто. Пыль. Тень. Крыса. Она не произнесла ни слова, но её глаза сказали больше любого приговора. И, что са...

  Ступор длился недолго. Первым опомнился Леон — он резко шагнул вперёд, и в ту же секунду Стелла со слезами радости бросилась ему на шею. — Леон! Мы вернулись! — её голос дрожал, слова сбивались, но из глаз лились радостные искры. — Ты не представляешь… это было… столько всего! Франц, Франсуаза, Лукреция, Севила, Джоник, Париж, война!.. Она сбивчиво, почти без пауз, начала рассказывать всё разом, захлёбываясь впечатлениями. Леон только крепче прижал её к себе, слушал, гладил её волосы и украдкой улыбался: — Ты как вихрь, Стелла… Даже война не смогла тебя остановить. Игорь обнял Веру — тихо, сдержанно, но в этих объятиях чувствовалась сила. Он заглянул ей в глаза и, не спрашивая, уже знал всё — прочитал её мысли. Вера чуть усмехнулась: — Опять ты пользуешься моими секретами, Игорь. — Я слишком соскучился, чтобы ждать рассказов, — ответил он мягко, целуя её в висок. Стелла, не прекращая говорить, вдруг остановилась и с недоумением оглянулась: — Подождите… а какое сегодня число? Вера...

Франсуаза настояла: она хочет видеть момент ухода. «Такое не упускают, — сказала она, поправляя шляпку и подмигнув. — Кто знает, когда ещё выпадет шанс взглянуть, как подруги уходят в будущее ». Она позвала и Франца. Но тот, закурив и нахмурившись, лишь отмахнулся: — Мне хватило ваших чудес за эти две недели. К тому же у меня своя война. Он всё же подошёл к Вере, пожал ей руку с той редкой искренностью, что не прячут даже за мундирами. А Стелле руку протянул осторожно, будто проверяя почву. — От жёлтоглазых, — сказал он, сдерживая усмешку, — можно ждать всего. Стелла только улыбнулась. — Зато мы вам точно запомнились. Франц усмехнулся, и на мгновение в его взгляде мелькнула теплая искра. Он вложил в руки Стеллы письмо. — Передай письмо моему потомку, Леону. Мужские дела, — добавил он уже жёстче, заметив любопытные глаза девушек. Франсуаза тихо толкнула его в бок: — Вот именно. Мужчины любят тайны, которые женщины всё равно рано или поздно раскроют.       На рассвете пяте...

 Франсуаза вернулась поздним вечером — лёгкая, сияющая, в глазах её плясали искры счастья. Она, смеясь, сбросила плащ, сняла шляпку и хотела что-то шутливо сказать… но взгляд её остановился на Стелле. Та сидела у окна. Лицо усталое, но в глубине глаз что-то изменилось — будто там поселилось новое солнце и вместе с ним невыразимая серьёзность. — Что случилось?.. — тихо спросила Франсуаза, словно боялась услышать ответ. Стелла посмотрела на неё и чуть улыбнулась. Вера сама начала рассказывать, коротко, без деталей, но в словах чувствовался холод огня, их вчерашняя битва. Франсуаза слушала молча, не перебивая, и в какой-то момент просто села рядом со Стеллой. Обняла её крепко, как сестру, как отражение самой себя. — Мы с тобой будто один человек, — прошептала она. — Поэтому пообещай мне… что в 2025 ты будешь беречь себя. Лучше, чем раньше. Слова были странные, почти бессмысленные — и в то же время в них звучала правда, слишком глубокая для объяснений. Стелла закрыла глаза, и вдруг ощу...

  Романтичной была только ночь. Утро же встретило их иначе — живым, осязаемым, слишком реальным. Франц, словно пытаясь удержать Франсуазу в этом мире, заставлял ее двигаться, спорил, придирался, но всё это было лишь прикрытием: он боялся, что она исчезнет, если он отпустит. Франсуаза рассказывала о будущем — с такой уверенностью, будто сама там жила. — Телефоны с фотоаппаратами… люди будут говорить и видеть друг друга на расстоянии. Полёты в космос станут обыденными. Через каких-то пятьдесят лет всё изменится. Франц нахмурился, его руки сжались в кулаки. — Никто не может знать будущее! Никто! Она чуть наклонила голову и улыбнулась мягко, почти по-детски. — А я знаю. Он хотел возразить, но не смог. Янтарный свет её глаз пленил его так же сильно, как её голос. — А в магов, в колдунов ты хоть веришь? — спросила она с насмешкой, но её губы дрогнули от скрытой нежности. Франц хрипло рассмеялся, но шагнул ближе. — Верю. Все вы ведьмы. А ты самая опасная из них. Заколдовала мой мозг… моё ...

 Осень в Париже была влажной и серой, но город всё ещё хранил свою магию. Франц и Франсуаза шли по мосту через Сену, скользя между прохожими и золотыми листьями, что кружились на ветру. В воздухе висела лёгкая грусть — потому что впереди была неизбежная разлука. Он шёл рядом с ней, чувствуя, как каждое движение сердца сжимается в груди. Ему хотелось страсти, немедленной, необузданной, а ей — тишины, медленного пробуждения чувств, которых она сама ещё не понимала. Невысказанные эмоции давили сильнее любых слов. Проходя мимо моста, Франц осторожно притянул её к себе. Его губы коснулись её волос, дыхание смешалось с осенним воздухом. — Я боюсь тебя… — произнёс он с лёгким смехом, — хотя надеюсь, что это часть твоей функции. Франсуаза посмотрела на него прямо, её глаза сияли янтарем, полные тревоги и тепла. — Эти глаза… — продолжал Франц тихо, — они вводят меня в ступор. Их можно использовать, например, на войне. Таким взглядом можно загипнотизировать любого врага… Неожиданно для себя...

 Стелла и Вера наблюдали за Франсуазой. Она сидела с непривычно тяжёлым выражением лица. Её взгляд был усталым, почти грустным — редкая эмоция для той, кто привык владеть всем вокруг. Стелла молча подняла глаза к ней и без слов «прочитала» мысли Франсуазы. Лёгкая улыбка скользнула по её лицу, когда она ощутила внутреннюю борьбу подруги: А вдруг он не вернётся? Это же война… Взгляд Франсуазы встретился с глазами Стеллы. — Как удобно, что ты читаешь мысли, — тихо сказала она, чуть улыбаясь. — Ничего не надо говорить. Я… заигралась. И доигралась. Пауза. И вновь, тихо, почти себе под нос: — Он мне нравится. Хотя его вечное бахвальство… и хвастовство бесит. Его великая немецкая армия проиграет. Вы это точно знаете… А он верит в то, чего не может быть. Вера осторожно погладила руку Франсуазы. — Он такой, какой есть. Как видишь, его не перевоспитать, — мягко сказала она. — Хотя у тебя есть успехи: он перестал кидаться на тебя. Франсуаза  вздохнула, взгляд её стал мягче, уязвимее. Каз...

  Вечерний ресторан был наполнен дымом сигарет и гулом голосов. На маленькой сцене под жёлтым светом ламп стояла Франсуаза. Чёрное платье обнимало её тонкую фигуру, плечи скрывало лёгкое боа, а голос — глубокий, чуть хриплый — наполнял зал, заставляя мужчин замолкать и смотреть только на неё. Франц вошёл и сразу заметил её. Он остановился в тени, но не смог отвести глаз: она пела так, будто мир вокруг не существовал. В каждом её движении была свобода, которую он никогда не мог себе позволить. Когда музыка стихла, он подошёл к ней за кулисы. — Я скоро уеду, — произнёс он низким, глухим голосом. — На Корсику. Возможно, навсегда. Франсуаза повернулась к нему медленно, словно заранее знала, что он скажет. На её лице не дрогнул ни один мускул, лишь уголок губ изогнулся в лёгкой, почти насмешливой улыбке. — Тогда придётся петь без тебя, — тихо сказала она, поправляя перчатку. Франц шагнул ближе, почти коснувшись её. В глазах его горел тот самый огонь, который он пытался скрывать. — Ты го...

Сентябрь 1943 года Я говорил с ней. Господи… я говорил с ней. Хотя скорее пытался, чем говорил. Три женщины, три колдовские мороки — Стелла, Вера и Франсуаза — свели меня с ума. Я человек войны, я привык к окопам, к приказам, к простым вещам: враг, атака, победа или смерть. Но с ними всё иначе. Они смотрят — и я будто голый. Словно меня видят насквозь, до самого нутра, до моих темных мыслей. В ресторане я был не один: сослуживцы, шум, бокалы. Но всё это исчезло, когда к моему столику подошли они. Люди вокруг зашептались, кто-то усмехался, кто-то завидовал. А я сидел между ними, и сердце билось так, как будто на меня наставили десяток пушек. Они говорили про карму, про какие-то долги перед вселенной, про то, что каждый из нас платит будущим поколениям. Бред, чёртов бред! Я бы рассмеялся в лицо любому мужчине, если б он заговорил так. Но тут… я слушал. И чувствовал, что слова эти липнут ко мне, как паутина. Франсуаза — главная ведьма из них. Я-то думал, она ледяная, строгая, но ошибся: б...

 Стелла уснула мгновенно — тихо, сладко, как ребёнок. Её дыхание наполнило комнату лёгким ритмом, а вот Вере было не до сна. Она задумчиво смотрела в окно... Мысли роились, как пчёлы. Ну и что дальше? — спрашивала она себя. Познакомились мы с Франсуазой. И что это меняет? Она — словно стальная дверь. Сдержанная, закрытая. Рядом с ней Стелла кажется мягким котёнком… На этом месте в голове раздался тихий смешок. — Котёнок? — голос Проводника был насмешливым и ласковым одновременно. — Ты, Вера, иногда забываешь, кто ты сама. Женщины это не котята. Это хищницы, только очень терпеливые. — Ты о чём? — мысленно отозвалась она. — О Франце, — рассмеялся он. — Вы моего родственника чуть с ума не свели. А ведь я помню, как ты доводила Леонардо. Смешно: мужчины думают, что они сильные. Но стоит рядом появиться женщине — одной, а если их три… даже сильный воин превращается в загнанного зверя. Вера невольно улыбнулась. — Значит, мужчины слабее нас? — Нет, — мягко ответил Проводник. — Мужчина — с...

  Они вышли на тёмные улочки Парижа. Луна серебрила камни мостовой, воздух был холоден и чист, словно промытый недавним дождём. Джоник шёл рядом — высокий, худой, с мёртво-бледным лицом. На его шее чёрным ожогом темнел след петли. Он двигался так, будто живой силой его наполняла не собственная воля, а её шаги. Франсуаза шла спокойно, не ускоряясь. Она держала его ладонь так легко, будто касалась руки мальчика, которому доверяют. — Ты ведь не боишься меня, — вдруг сказал Джоник, глухим, но удивлённым голосом. — Зачем бояться? — её янтарные глаза скользнули по нему. — Ты такой же человек, как и я. Просто… дальше пошёл. Он усмехнулся, но в усмешке было больше тоски, чем веселья. — Человек… Это слово меня давно не касается. При жизни я был совсем другой. Глупый, злой… — он резко замолк, но её взгляд заставил продолжить. Франсуаза не задавала вопросов, но её молчание было таким весомым, что из него вырастала исповедь. — Я родился в бедной семье, — заговорил Джоник, сам того не желая. — ...

  Лукреция смеялась так, что стены её мёртвого дома дрожали, а пыль с потолка осыпалась прямо на свечи. Смех был хриплый, захлёбывающийся, будто старуха уже сама не знала, живёт она или смеётся из-под земли. — Ха-ха-ха! — выдохнула она, хлопая в ладони. — Ну надо же… живых тут скоро станет больше, чем мёртвых! Что за приют для девиц я устроила в логове покойников? Вера виновато наклонила голову: — Прости, Лукреция. Но мы не могли иначе. Мы привели Франсуазу… — Ах, Вера, Вера, — старуха облизнула пересохшие губы, — тебе можно многое. Ты под покровительством рода Кахолонга. А твой Игорь — он их потомок, хоть и скрытный. Молчаливый, как камень. Хм! И женщину себе выбрал под стать: спокойную, уравновешенную, не скандальную. Скука для меня, но надёжность для него. Она рассмеялась снова, но уже тише, и ткнула своим узловатым пальцем в двух других. — А вот эти… — она вытянула палец, сперва на Стеллу, затем на Франсуазу. — Эти — совсем другие. В этих кровь кипит, в глазах огонь. И что смеш...

Он вытащил их на улицу рывком — сам не веря, что хватает за руки сразу двух женщин, одинаковых в самом главном. Луна висела над Парижем полная, белая, как ледяной прожектор, и нарочно высвечивала лица Франсуазы и Стеллы. Две пары янтарных глаз горели в её холодном свете, и Францу казалось, что небо решило добить его окончательно. — Что это за дьявольщина?! — закричал он, глядя то на одну, то на другую. — Кто вы? Кто из вас настоящая? Кто из вас… моя?! Франсуаза лишь приподняла бровь, будто её это вовсе не касалось. Её спокойствие было почти нечеловеческим. Тогда заговорила Стелла. Голос дрожал, но она старалась держаться: — Франсуаза… послушай. Мы действительно родственницы. Дальние. Я просто хотела познакомиться. Это моя подруга Вера. Франсуаза слегка склонила голову. — Родственницы? — сказала она ровно, почти без эмоций. — Ну что ж, теперь многое объяснимо. Франц вскинул руки к небу: — Объяснимо?! Это безумие! У неё твои глаза! Она твоя копия! Это колдовство! — Франц, — мягко, почти ...

Это было странно. Стелла смотрела на Франсуазу и видела… себя. Нет, не зеркало — слишком много различий. У Франсуазы была иная осанка, жесты, в лице больше страсти и тайной боли, чем у самой Стеллы. Но глаза… Эти глаза. Редчайший оттенок — смесь янтарного, золотистого и тёплого коричневого. Вот в них они были абсолютно одинаковы. Франсуаза пела. Голос — чистое сопрано, звенящее и нежное, но в нём слышался гипноз, словно каждая нота впивалась в душу. Стеллу тянуло к этому голосу, как путника в пустыне к миражу. И тут она заметила его. Франц. Красивый, высокий, с холодной улыбкой и глазами, в которых горел огонь. Он стоял неподалёку от сцены, не двигаясь, будто сам превратился в статую. Его взгляд был прикован к Франсуазе. Там было всё: желание, ярость, одержимость. Стелле стало не по себе: то же выражение она когда-то видела у Леона, но здесь… оно было в десять раз сильнее. — Ты чего задумалась? — тихо спросила Вера, толкнув её локтем. — Что дальше? С собой знакомиться будешь? — С собой...

 — Она уезжала. Поэтому найти не могли, — Лукреция довольно потерла руки, будто шахматистка, наконец дождавшаяся хода пешки в нужную клетку. Вера улыбнулась, но Стелла вздрогнула. Она никак не могла привыкнуть к тому, что в доме старухи вечно бродят «гости» — мужчины с пустыми глазами, полузатёртые временем, с привычками зверей и холодом в каждом движении. Маньяки, убийцы, насильники. Когда-то их имена звучали в полицейских сводках, теперь они были ребятишками Лукреции. — Ах, мои хорошие… — ласково шептала ведьма, оглаживая плечо одноглазого громилы. — Каждый — сокровище. У каждого своя… полезная жилка. Вот этот, например, в подвалах людей держал — и нюх у него отличный. А этот, — она кивнула на хромого, — умеет находить женщин даже по запаху волос. Разве можно отказаться от таких даров? Стелла отвела глаза. Её передёрнуло. — Вы… оживляете худших из худших. И гордитесь этим? — с трудом произнесла она. Лукреция рассмеялась так, что по стенам пробежала дрожь: — А что толку оживлять д...

19 сентября, Париж Трое суток мои солдаты наблюдают за домом. Отчёты странные. Две женщины, которых они условно назвали Вайс (белая, старшая) и Гейб (жёлтая, та, что похожа на мою призрачную незнакомку), ведут себя непостижимо. С утра уходят в город — и весь день двигаются, исчезают в толпе и вдруг появляются в другом месте, словно выплывают из воздуха. Ни один солдат не смог понять, как они это делают. Ловкость? Маскировка? Нет. Что-то иное. Старуха — Лукреция Шепс. Её имя знают многие. Ведьма, говорят. Ходят к ней за приворотами, за проклятиями. Даже шепчут, что она оживляет мёртвых. Чушь, конечно. Бред для слабаков. Но всё же отчёты солдат тревожат. Они кого-то ищут. Но кого? 20 сентября Сегодня всё стало ещё запутаннее. Старуха не ходит одна. С ней теперь двое мужчин. Один — без ноги, другой — без глаза. Вид их отвратителен, пугающий. Мои солдаты сказали: «Как будто из могилы вылезли». Я отругал их за суеверия, но… в глубине что-то шевельнулось. Я сам видел, как эти двое шли по ули...

9 августа 1943 года. Париж Она сводит меня с ума. Я сам не понимаю, что это. Я не знаю её имени. Не знаю, кто она, где живёт, чем дышит. Я видел её всего дважды — на сцене и потом, как видение. Но она сидит во мне, как заноза, как яд. И это не любовь. Нет! Любовь — слово для поэтов и слабаков. Это злость. Это ярость. Это чёртово наваждение, от которого я не могу избавиться. Я, офицер германской армии, человек, которому подчиняется город, позволил себе зациклиться на женщине? На французской певичке, которой место — петь для нас и кланяться после ужина? Что со мной? Сегодня весь день я искал её. Я вернулся в тот ресторан — тот самый, где она пела. Заставил метрдотеля поднять все списки, всех певиц, всех женщин, которые выступали этим летом. Он дрожал, лепетал какие-то имена, но ни одно не совпадало. Я допрашивал официантов, музыкантов. Никто не знает. Будто её и не было. Я видел, как они на меня смотрят. Думают: офицер сходит с ума. Но я не безумец! Я начал рыться в афишах, заглядывать в...

7 августа 1943 года. Париж Этой ночью я её снова видел. Не на сцене, не в переулке, а — в своей комнате. Она стояла прямо у окна, в белом платье, лёгком, как облако, вся — будто соткана из тумана и лунного света. Белый лебедь… смешно, конечно. Романтика никогда не была моей сильной стороной. Но именно так она выглядела: холодная, надменная, неприкосновенная. Я даже не понял, как она оказалась здесь. Дверь заперта, окно закрыто. Но она была — живая, сияющая. Её волосы светились серебром, а глаза… глаза! Они горели жёлтым светом, не человеческим, а хищным, дразнящим. И она смотрела на меня. Как на дурака. Как будто я — не офицер рейха, не хозяин Парижа, а… ничтожество. Я слышал её голос. Я клянусь, я слышал его! Он звенел прямо в моей голове, словно удар колокола. — Ты никто, солдафон. Я не буду твоей. Никогда. В её словах было издевательство, насмешка, как плетью по лицу. Я почувствовал, как во мне закипает злость, как кровь в висках начинает стучать. Я бросился к ней, готовый схватить,...

Дневник Франца Гольдера Июль 1943 года, Париж Я не писатель. Я — солдат, офицер Рейха. Но иногда рука тянется к бумаге: записывать мысли — это почти как вычищать оружие, держать в порядке и душу, и память. Возможно, когда-нибудь мои дети и внуки прочитают эти строки и поймут: мы были сильными, непоколебимыми, теми, кто держал мир в руках. Три года я уже в Париже. Город красивый, как витрина, но пустой изнутри. Французы умеют улыбаться, умеют кланяться, умеют делать вид, что рады видеть нас. Но я знаю — каждый из них в душе ненавидит. И это правильно: слабые всегда ненавидят сильных. Мы, арийцы, выше их. Они — тень, серость, смесь без стержня. Иногда мне смешно: они думают, что культура и музеи делают их особенными. Но все их величие мы можем расплавить в печах, как те памятники и бронзовые статуи, что уже отправлены на переплавку для фронта. Их поэзия, их скульптуры — ничто рядом с нашим оружием. Женщины здесь красивы, да. Но они не понимают, что их красота — лишь украшение на теле хоз...