Афина

  По мнению сотрудников загса № 2 это была самая странная, но и самая светлая церемония за последние годы. Ему — сорок шесть, ей — тридцать восемь. Ни разу не были женаты, детей у них не было. Но в тот вторник утром, ровно в 8:30, они пришли сюда вместе, как будто всегда шли к этой двери. Никаких свидетелей, гостей, оркестров. Только он в простом костюме и она в длинном белом платье, слишком торжественном для серого утра. Они обменялись кольцами быстро, легко, будто этот обряд был всего лишь подтверждением того, что давно существовало между ними. Но в глазах обоих сияло солнце — яркое и тёплое, не оставляющее сомнений: это и есть счастье. Они вышли на улицу. Октябрьское утро было хмурым, прохожие торопливо спешили на работу, вдыхая сырой воздух города. И вдруг среди этого серого потока появились они — молодожёны. Белое платье Веры и её букет казались светом, упавшим с небес. Люди невольно замедляли шаг, улыбались, поворачивали головы. Кто-то даже сказал «поздравляю», и эти простые ...

Шишка снова пришла вся в чёрном. Плащ висел на ней тяжёлой тканью, скрывая хрупкое, почти крошечное тело, и делал её похожей не то на воронёнка, не то на тень, сбившуюся в комок. Жалкая фигура… но жалости к ней не возникало. Лишь пустота и холод, будто её собственный страх отталкивал любое сострадание. Вера, однако, внутренне себя одёрнула: «Человеку плохо, а я думаю о жалости…». Но тут же взгляд её упал выше головы Шишки — там ярко, словно огнём, светилось число 6. Она не стала тянуть: — У вас либо шесть дней, либо шестое число. Опасность. Какая именно — я не скажу. Шишка вздрогнула, словно эти слова ударили её током. Пальцы нервно сжали подол плаща. Она явно хотела переспросить, уточнить — но так и не решилась вымолвить ни слова. Всё та же игра в маску: будто никто не знает, кто она. Хотя Вера прекрасно знала. И понимала, что Шишка верит в своё «умелое» притворство. — Я приготовила вам список, — продолжила Вера ровно. — Три человека здесь, в Молдове. Они видят будущее с точностью до ...

  Ивон почти вбежала в комнату, едва зайдя в квартиру Веры и Игоря. Щёки у неё пылали, глаза светились. Несмотря на то, что срок её беременности перевалил за пять месяцев, двигалась она стремительно и легко, будто не чувствовала тяжести. Агата, не раздумывая, метнулась навстречу гостье. Она взобралась на руки к Ивон и, уютно устроившись, осторожно начала топтать лапками её округлившийся животик. Ивон замерла. Казалось, время остановилось. Она смотрела на кошку, как зачарованная, и не мешала этому странному, но удивительно бережному действу. Лапки Агаты двигались медленно и ритмично, будто она проводила какой-то древний обряд, известный только ей. С каждым мягким нажатием словно уходило напряжение, и на лице Ивон появлялась тёплая, умиротворённая улыбка. Минут пять длилась эта необычная церемония. Наконец Агата остановилась, подняла мордочку и посмотрела прямо в глаза Ивон. В её взгляде было что-то осмысленное, почти человеческое — как будто она хотела сказать: «Я знаю. Всё будет ...

  Проводник долго стоял в углу, наблюдая за коробкой, где сопели крошечные комочки жизни. Его взгляд был странным — не просто внимательным, а таким, будто он видел не мех и лапки, а души, крошечные искры, только что упавшие в этот мир. Он склонил голову, усмехнулся и тихо произнёс: — Рыжий… да, он действительно особенный. Лекарем будет. Его свет — целительный. Вера, сидевшая рядом, всмотрелась в него. Иногда ей казалось, что Проводник знает слишком много. Что его знание простирается дальше смерти, дальше времени, туда, где даже её собственные видения растворялись в вечности. Она задумалась, и он, словно уловив её мысли, вышел из тени. Он подошёл ближе и посмотрел прямо в её глаза. — Я понял, о чём ты думаешь. — Его голос был тихим, мягким, почти человеческим. — Я всё ещё отрабатываю свою тёмную сущность. Но, надеюсь, скоро это закончится… и я уйду. Вера вздрогнула. Подняла на него взгляд — растерянный, полный внезапной боли. — А я?.. Он чуть склонил голову, усмехнулся, но в усмешке...

  Совершенно незапланированно, раньше срока, в ночь со вторника на среду, 24 сентября Агата решила стать мамой. Полночи Игорь и Вера, в равной степени растерянные и взволнованные, принимали роды у кошки, превращённые в настоящий спектакль. Агата жалобно мяукала и, казалось, была  возмущена происходящим, будто бы это не её тело «выплёвывало» по одному мокрому комочку каждые тридцать минут. Первый появился рыжий, в плёночке, — яркий, словно огонёк. Вера сразу шепнула Игорю: — Проводник ведь предупреждал, рыжий обязательно будет. Слово в слово сбылось. — Ага, — буркнул Игорь, отмахиваясь от дрожи в руках. — Только про количество он явно ошибся… И действительно: вместо ожидаемых четверых Агата упрямо произвела на свет пятерых. Маленькие, мокрые, смешные комочки возились рядом с мамой, пинались лапками и пищали так жалобно, будто жаловались всему миру на своё внезапное появление. Марат,  отец семейства, то ходил кругами вокруг по комнате, то жалобно мяукал, поглядывая на Агату...

  «Ещё несколько дней, и всё изменится» — эта фраза словно врезалась в голову Веры и не отпускала. Она звучала навязчивым эхом, не её мыслью, а чем-то, пришедшим извне. Будто кто-то шепнул её на ухо и растворился в тишине. Конец сентября подкрадывался медленно и одновременно стремительно. Дни становились короче, воздух тяжелее, ночи темнее. Вера чувствовала, как сама меняется: словно какая-то невидимая пружина в ней сжималась, подготавливаясь распрямиться. Она ловила себя на том, что даже в обыденных делах — чае, книгах, разговоре с Игорем — слышит отзвуки грядущего. Телефонный разговор со Стеллой только усилил напряжение. Та говорила бодро, быстро, восторженно: Аида готовила мировое турне, а она, Стелла, едет вместе с ней — и как журналист, и как помощница. «Представляешь, Верка, я буду видеть мир, сцены, города, звёзды! Аида сказала, что я могу ей пригодиться. И знаешь, я ей верю», — говорила Стелла, и в её голосе звучал тот самый огонь, который Вера всегда ценила в людях. Но за ...

  Люди Шишки оказались на редкость настырными и наглыми. Словно сама власть над городом не приносила им покоя — наоборот, рождала ещё больше страхов. Они приходили один за другим, требовали, шипели, умоляли, и всё — ради одного: узнать дату своей смерти. Вера иногда поражалась: у каждого из них дома — деньги, счета, связи, охрана… а внутри — пустота и липкий страх. Ваныч, глядя на это паломничество, буквально закипал. — Терпим, — бормотал он сквозь зубы, сжимая ручку так, что та чуть не ломалась. Вера же, привыкшая к странностям мира, воспринимала это спокойнее. Очкарик — с вечно запотевшими стёклами очков, аккуратно подстриженной бородкой и квадратным подбородком — пришёл молча. Он сел, откашлялся и натянуто улыбнулся, явно ожидая «приговора». Вера взглянула — и увидела: болезнь близка, дыхание слабеет, но смерть пока отодвинута. Она тихо сказала ему об этом. Очкарик нахмурился, почесал подбородок, достал телефон и быстро что-то записал в заметках, будто это была обычная деловая в...

 Кучерявый оказался самым назойливым из всей «компании Шишки». Волосы его вились во все стороны, будто каждая кудряшка жила собственной жизнью и спорила с соседней. Такой же спутанный и упрямый был и сам хозяин этих кудрей. Он звонил Вере без конца. — Ну скажите, ну хоть приблизительно! Год, месяц… хотя бы десятилетие! — ныл он в трубку. — Я же объясняла, — спокойно повторяла Вера. — Я вижу только девять дней. Не годы. Не десятилетия. Девять дней. — А вдруг вы специально скрываете? Чтобы я деньги не потратил зря? — подскакивал его голос. На сотый раз Вера даже перестала раздражаться. Просто повторяла одно и то же — как заклинание, которое давно потеряло смысл. Через пару дней, едва она подошла к Центральному, её взгляд упал на знакомую копну кудрей. Он стоял прямо у входа, переминаясь с ноги на ногу. Вера тяжело вздохнула. Ну вот, снова ныть и угрожать будет. И действительно — не успела подойти ближе, как Кучерявый ринулся к ней: — Вы обязаны мне сказать! Я клиент, я плачу налоги! ...

  Видимо, Шишка всё-таки не выдержала и проговорилась своим. Сначала один, потом другой, а затем целая вереница «серьёзных людей» потянулась в Центральный. Одни в дорогих костюмах, другие в пиджаках попроще, но все с одинаковым выражением лица — напряжённым, как будто смерть уже сидела у них за плечом и дышала в ухо. — Скажите, — шептали они, — когда? — Сколько осталось? — Можно ли… отсрочить? Ваныч ходил хмурый, будто вечно грыз косточку раздражения. — Паломничество, мать его… — ворчал он, хлопая дверью. — Чуть ли не в очередь с талонами выстраиваются. Сверху, впрочем, велели терпеть. «Это же люди с положением, с властью, с деньгами». А Вера, сидя за своим столом, лишь усмехалась. Ей казалось до смешного странным: у этих людей есть всё. Власть, счета в банках, машины, охрана. Но сто́ит произнести слово «смерть» — и они превращаются в школьников, которых застукали с сигаретой за углом. Страх одинаково беспомощно сжимает глаза, делает руки влажными и лбы холодными. — Забавно, — проб...

  Аида смотрела на Стеллу с вниманием, которое обычно оставляла только для сцены. В девушке было что-то необъяснимое: в этих янтарных глазах жила глубина, словно они умели проникать сквозь кожу и слова, прямо в душу. — Через журналистов, да? — мягко улыбнулась Аида, когда узнала, как та добилась встречи. — Ну что ж, значит, у тебя есть настоящая решимость. А это половина успеха. Стелла смущённо кивнула. В детстве она немного занималась музыкой, пробовала петь. Но только после знакомства с Франсуазой и её чарующего голоса внутри что-то проснулось. Захотелось попытаться, испытать, сможет ли она хотя бы прикоснуться к тому чуду, которое называется пением. Аида жестом пригласила её петь. Несколько нот — робких, ещё неуверенных, но чистых — прозвучали в комнате. В них была и нежность, и скрытая сила, словно они рождались не только из горла, но и из самой глубины Стеллы. — Голос есть, — сказала Аида, слегка наклонив голову. — Неплохой. Конечно, работать будем… но работать стоит. Стелла, ...

Стелла бежала по улице, вдыхая прохладный сентябрьский воздух так, будто сама осень толкала её в спину. Каблуки неровно стучали по брусчатке, а сердце билось быстрее, чем нужно было для обычной спешки. Она опаздывала, но в глубине души верила — успеет. После встречи с Верой, разговоров с Франсуазой и странных полётов в прошлое многое в её жизни сдвинулось, словно под старой землёй зашевелились невидимые корни. Севила и та битва, больше похожая на кошмарный сон, чем на реальность, будто вырезали в ней новую грань: в одном теле соединились тьма и свет. Нет, она не стала колдовать над могилами и вызывать мёртвых. Люди оставались для неё людьми. Но изменилось само ощущение мира. Мысли других больше не шептали ей украдкой, а открывались яснее, будто кто-то увеличил звук. А самое странное — дар видеть будущее. Это было не как страницы книги, не как написанные пророчества. Всё являлось картинками — резкими, живыми кинокадрами. Взглянула на мальчишку — и видит, каким он станет в восемнадцать: ...

  Сентябрь уходил. Воздух пах сухими листьями и сырой землёй, и город готовился к тому, чтобы укрыться осенью. Вера шла по Центральному и уже чувствовала знакомое тягучее напряжение в воздухе. Оно всегда предшествовало её встрече с теми, кто искал её взгляд, её слова, её знание. И снова — Шишка. Она сидела в глубине зала, вся в чёрном, словно обтянутая тенью. На фоне золотых лучей уходящего дня эта чёрная неподвижная фигура казалась вырезанной из мрака. Вера подошла. — Добрый вечер, — сказала она спокойно. Шишка подняла голову, но не ответила. Лишь глаза её, скрытые за темными очками, сверкнули — не от света, а от бездонного ужаса, который жил в ней. Вера видела это сияние страха — оно клубилось над головой женщины, словно туман чёрного дыма. Но рядом с ним пустота: смерть всё ещё не приближалась. Ближайшие девять дней для Шишки были свободны от её шага. — Ваш страх бесконечен, — тихо произнесла Вера. — Но к смерти он не приведёт. Шишка сжала руки, тонкие пальцы скрипнули по ткани ...

  Вера стояла в «планке». Тело тянулось в струнку, мышцы горели, дыхание становилось всё тяжелее. Три минуты — её маленький личный ритуал, без которого день казался неполным. На ковре, чуть поодаль, сидела Агата. Её зелёные глаза сверкали, как два хитрых фонаря, пристально следя за каждым движением хозяйки. Казалось, кошка оценивает не просто упражнение, а саму технику, словно судья на спортивных соревнованиях. — Ну что, как я тебе? — выдохнула Вера, стараясь удержать корпус. Агата медленно обошла её кругом. Её пузико, в котором уже шевелились детки, слегка колыхалось в такт шагам, но взгляд оставался цепким и строгим. И вот, когда Вера уже начала дрожать от напряжения, кошка вдруг издала протяжное «мррр» и подняла переднюю лапу, будто приветствуя или… подтверждая правильность позы. Вера не выдержала и рассмеялась, рухнув на ковёр. — Давай, Агата, тоже в большой спорт, — сказала она сквозь смех. Кошка величаво кивнула — движение вышло настолько осознанным, что у Веры по спине пробе...

  Рабочий день снова закрутил Верy. Стол завален бумагами, отчётами, папками — всё это казалось почти смешным после того, что она видела в сорок третьем. Но Софья, как всегда, встретила её с вопросом с порога: — Ну и? Что там твоя Стелла? — Моя… — Вера усмехнулась, снимая куртку. — Она теперь сама себе хозяйка. Только вот способности… Мы со Стеллой и Франсуазой проверили: одна читает мысли, другая — гипнотизирует взглядом. По логике, если это одно воплощение, хотя бы часть дара должна переходить. Но логика в магии работает не чаще, чем электричество в грозу. Софья задумчиво потеребила амулет на шее. — Может, битва с Севилой внесла коррективы? Ты сама говорила, что оттуда Стелла вернулась уже другой. Вера кивнула. — Вот и думаю: что ещё в ней проснётся? Она сама чувствует, что стала… плотнее, сильнее. Но это «иначе» её пугает. Софья нахмурилась. — Значит, надо решать — в архиве должно быть её дело или нет. Вечером Вера всё же пошла к Ванычу. Дверь в его кабинет была приоткрыта. Он с...

 Агата буквально снесла с ног Игоря. Он не успел вздохнуть, как круглый животик упёрся ему в грудь, лапки заскребли по рубашке. Кошка пыталась бежать, но её бег больше напоминал катание колобка по полу. Ивон и Тео не удержались от смеха. — Каждый день, — сквозь смех сказала Ивон, — она ходила по квартире, будто ища кого-то. — И мяукала, — жалобно поддакнул Тео. — Но сегодня только услышала шаги Игоря — и сразу  стало ясно: нашла. Марат при этом ходил рядом, жалобно мурча, словно подтверждая — это всё неправильно, кошка должна принадлежать ему одному. Вера и Игорь наконец-то вернулись в Кишинёв. Забрали своих котиков, устроили всех по местам и вздохнули с облегчением. Елена, Леон и Стелла остались в Констанце, а дом Игоря снова наполнился привычными звуками: мурчание, стук чашек, скрип паркета. — Так вот, — рассказывала Вера, заварив чай, — в сорок третьем Лукреция была куда… хм… живее. Своих ,,ребятишек,, таскала, как курица цыплят. Но они у неё — страшнее курятника. Игорь хмы...

  Письмо Франца Гольдера Здравствуй, мой дорогой родственник. Как объяснили мне эти три ведьмы, я тебе кто-то вроде деда, дяди или твоего собственного отражения в прошлом. Честно говоря, не берусь утверждать точно. Они и сами, кажется, путаются. Но факт остаётся фактом — лицо твоё я уже видел, только на странном устройстве, где светятся картинки. И да, сходство поразительное. Хотя разве это удивительно? Сколько на свете двойников… Вон Франсуаза и Стелла — будто одна и та же душа разорвалась надвое, а теперь гуляет по двум телам. И это, как говорят ведьмы, «норма». Вообще-то, я давно уже перестал понимать, что для них «нормально». Всё началось в тот день, когда я впервые встретил эту женщину… демоническую, если честно. Желтоглазку.  Поёт она голосом ангела, а выглядит так, что любой святой бросил бы свой крест и пошёл за ней. Но взгляда хватило, чтобы я понял — для неё я ничто. Пыль. Тень. Крыса. Она не произнесла ни слова, но её глаза сказали больше любого приговора. И, что са...

  Ступор длился недолго. Первым опомнился Леон — он резко шагнул вперёд, и в ту же секунду Стелла со слезами радости бросилась ему на шею. — Леон! Мы вернулись! — её голос дрожал, слова сбивались, но из глаз лились радостные искры. — Ты не представляешь… это было… столько всего! Франц, Франсуаза, Лукреция, Севила, Джоник, Париж, война!.. Она сбивчиво, почти без пауз, начала рассказывать всё разом, захлёбываясь впечатлениями. Леон только крепче прижал её к себе, слушал, гладил её волосы и украдкой улыбался: — Ты как вихрь, Стелла… Даже война не смогла тебя остановить. Игорь обнял Веру — тихо, сдержанно, но в этих объятиях чувствовалась сила. Он заглянул ей в глаза и, не спрашивая, уже знал всё — прочитал её мысли. Вера чуть усмехнулась: — Опять ты пользуешься моими секретами, Игорь. — Я слишком соскучился, чтобы ждать рассказов, — ответил он мягко, целуя её в висок. Стелла, не прекращая говорить, вдруг остановилась и с недоумением оглянулась: — Подождите… а какое сегодня число? Вера...

Франсуаза настояла: она хочет видеть момент ухода. «Такое не упускают, — сказала она, поправляя шляпку и подмигнув. — Кто знает, когда ещё выпадет шанс взглянуть, как подруги уходят в будущее ». Она позвала и Франца. Но тот, закурив и нахмурившись, лишь отмахнулся: — Мне хватило ваших чудес за эти две недели. К тому же у меня своя война. Он всё же подошёл к Вере, пожал ей руку с той редкой искренностью, что не прячут даже за мундирами. А Стелле руку протянул осторожно, будто проверяя почву. — От жёлтоглазых, — сказал он, сдерживая усмешку, — можно ждать всего. Стелла только улыбнулась. — Зато мы вам точно запомнились. Франц усмехнулся, и на мгновение в его взгляде мелькнула теплая искра. Он вложил в руки Стеллы письмо. — Передай письмо моему потомку, Леону. Мужские дела, — добавил он уже жёстче, заметив любопытные глаза девушек. Франсуаза тихо толкнула его в бок: — Вот именно. Мужчины любят тайны, которые женщины всё равно рано или поздно раскроют.       На рассвете пяте...

 Франсуаза вернулась поздним вечером — лёгкая, сияющая, в глазах её плясали искры счастья. Она, смеясь, сбросила плащ, сняла шляпку и хотела что-то шутливо сказать… но взгляд её остановился на Стелле. Та сидела у окна. Лицо усталое, но в глубине глаз что-то изменилось — будто там поселилось новое солнце и вместе с ним невыразимая серьёзность. — Что случилось?.. — тихо спросила Франсуаза, словно боялась услышать ответ. Стелла посмотрела на неё и чуть улыбнулась. Вера сама начала рассказывать, коротко, без деталей, но в словах чувствовался холод огня, их вчерашняя битва. Франсуаза слушала молча, не перебивая, и в какой-то момент просто села рядом со Стеллой. Обняла её крепко, как сестру, как отражение самой себя. — Мы с тобой будто один человек, — прошептала она. — Поэтому пообещай мне… что в 2025 ты будешь беречь себя. Лучше, чем раньше. Слова были странные, почти бессмысленные — и в то же время в них звучала правда, слишком глубокая для объяснений. Стелла закрыла глаза, и вдруг ощу...

  Когда Лукреция и Севила исчезли, в доме повисла странная, зыбкая тишина, будто сама реальность затаила дыхание. Вера осторожно подняла голову Стеллы, подложила под неё подушку, укрыла лёгким пледом, словно ребёнка. Потом вынула из кармана свой опал — камень, который всегда откликался только ей. Она вложила его в руки подруги, прижала ладонями и шепнула просьбу: — Верни её… Дай силы. Опал послушался. Сначала он чуть дрогнул, а затем засветился серебром — мягким, но густым, словно лунное молоко. Из него вырвалось облако, плотное и сильное, и накрыло Стеллу, будто кокон. Облако не просто светилось, оно вибрировало, переливалось, будто вбирало её дыхание и отдавалось обратно новым ритмом. Минуты тянулись мучительно долго. И вдруг ресницы Стеллы дрогнули, глаза открылись — и в них мелькнула улыбка, уставшая, но настоящая. Вера облегчённо выдохнула, помогла ей приподняться и усадила на кровать. Тепло чашки с горячим чаем вернуло Стелле краски, и она заговорила хрипловатым, но уверенным...

  Круговорот длился долгие минуты — огненные и солнечные сполохи то разгорались, то смыкались в едином вихре, похожем на небесный знак. Он сиял и пульсировал, дышал собственным сердцем, словно живая стихия. Вера и Лукреция застыли в стороне, заворожённые этим неведомым движением — два женских взгляда, такие разные, но одинаково прикованные к центру битвы. А в самом сердце круга сражались Стелла и Севила. Каждое их движение было взмахом крыльев судьбы: быстрым, резким, будто сама земля содрогалась от их ударов. Стелла метнула в противницу поток света, яркий, ослепляющий, но Севила ответила вихрем тьмы, и воздух взорвался искрами. Гул стоял такой, что дрожали стены дома. Стелла, тяжело дыша, подняла лицо к небу и закричала так, что даже сама Луна, казалось, услышала её: — Дай мне силы, Солнце! И Солнце откликнулось. Круговорот огня и света сорвался с небесной высоты, влетел в её грудь, разорвав воздух пламенным гулом. Стелла вспыхнула, словно стала живым факелом, и в тот же миг обруш...

  Севила шагнула ближе, так близко, что дыхание её коснулось лица Стеллы. Девочка смотрела в упор, не мигая, и её глаза наливались красным пламенем, словно в них отразился костёр, сжёгший её когда-то. Стелла сначала растерялась, но потом сжала губы и выдержала взгляд. В её глазах вспыхнул золотой свет — тёплый, солнечный, живой. — Не смей… — прошептала Стелла, и её голос был полон решимости. Красное пламя столкнулось с золотым сиянием. Между ними будто натянулась невидимая нить, и воздух в комнате дрогнул. Вера инстинктивно отступила, а Лукреция напротив — наклонилась вперёд, глаза её блестели жадным интересом. — Вот это да… — прошептала она. — Живое против мёртвого. Солнце против огня костра. Севила издала низкий смешок, неестественный для ребёнка. — Ты не сможешь выдержать. Я привыкла смотреть в глаза смерти. — А я привыкла смотреть в глаза жизни, — резко ответила Стелла. В этот момент жёлтый и красный свет не столкнулись, а переплелись. Вихрь начал закручиваться между ними — то ...

 Джоник склонил голову перед Верой и молча протянул письмо. Его холодные пальцы дрожали, словно и после смерти в них жила память о петле. Вера развернула бумагу, пробежала глазами строчки — и на её лице появилась лёгкая, почти загадочная улыбка. — Наша крепость пала, — произнесла она тихо. Стелла захлопала в ладоши, как ребёнок, которому сообщили о чуде. — Значит, они будут вместе? Лукреция усмехнулась — сухо, хищно. — Меня больше интересует другое: как эта девчонка подчинила себе моего мертвяка Джоника? Что уж говорить о вашем смертном Франце. Хотя… он с потенциалом. Когда умрёт, я заберу его в своё войско. Настоящий вояка. Стелла побледнела, её глаза округлились. — А когда он умрёт? Лукреция фыркнула, лениво кивнув в сторону Веры. — Детка, спроси у своей пророчицы. Вера мягко улыбнулась, её голос прозвучал спокойно, почти утешающе: — В ближайшие девять дней — нет. Лукреция прищурилась, взгляд её загорелся новым интересом. — У меня вопрос, Вера. Если ты видишь дату смерти живого… ...

  Романтичной была только ночь. Утро же встретило их иначе — живым, осязаемым, слишком реальным. Франц, словно пытаясь удержать Франсуазу в этом мире, заставлял ее двигаться, спорил, придирался, но всё это было лишь прикрытием: он боялся, что она исчезнет, если он отпустит. Франсуаза рассказывала о будущем — с такой уверенностью, будто сама там жила. — Телефоны с фотоаппаратами… люди будут говорить и видеть друг друга на расстоянии. Полёты в космос станут обыденными. Через каких-то пятьдесят лет всё изменится. Франц нахмурился, его руки сжались в кулаки. — Никто не может знать будущее! Никто! Она чуть наклонила голову и улыбнулась мягко, почти по-детски. — А я знаю. Он хотел возразить, но не смог. Янтарный свет её глаз пленил его так же сильно, как её голос. — А в магов, в колдунов ты хоть веришь? — спросила она с насмешкой, но её губы дрогнули от скрытой нежности. Франц хрипло рассмеялся, но шагнул ближе. — Верю. Все вы ведьмы. А ты самая опасная из них. Заколдовала мой мозг… моё ...

 Осень в Париже была влажной и серой, но город всё ещё хранил свою магию. Франц и Франсуаза шли по мосту через Сену, скользя между прохожими и золотыми листьями, что кружились на ветру. В воздухе висела лёгкая грусть — потому что впереди была неизбежная разлука. Он шёл рядом с ней, чувствуя, как каждое движение сердца сжимается в груди. Ему хотелось страсти, немедленной, необузданной, а ей — тишины, медленного пробуждения чувств, которых она сама ещё не понимала. Невысказанные эмоции давили сильнее любых слов. Проходя мимо моста, Франц осторожно притянул её к себе. Его губы коснулись её волос, дыхание смешалось с осенним воздухом. — Я боюсь тебя… — произнёс он с лёгким смехом, — хотя надеюсь, что это часть твоей функции. Франсуаза посмотрела на него прямо, её глаза сияли янтарем, полные тревоги и тепла. — Эти глаза… — продолжал Франц тихо, — они вводят меня в ступор. Их можно использовать, например, на войне. Таким взглядом можно загипнотизировать любого врага… Неожиданно для себя...

 Стелла и Вера наблюдали за Франсуазой. Она сидела с непривычно тяжёлым выражением лица. Её взгляд был усталым, почти грустным — редкая эмоция для той, кто привык владеть всем вокруг. Стелла молча подняла глаза к ней и без слов «прочитала» мысли Франсуазы. Лёгкая улыбка скользнула по её лицу, когда она ощутила внутреннюю борьбу подруги: А вдруг он не вернётся? Это же война… Взгляд Франсуазы встретился с глазами Стеллы. — Как удобно, что ты читаешь мысли, — тихо сказала она, чуть улыбаясь. — Ничего не надо говорить. Я… заигралась. И доигралась. Пауза. И вновь, тихо, почти себе под нос: — Он мне нравится. Хотя его вечное бахвальство… и хвастовство бесит. Его великая немецкая армия проиграет. Вы это точно знаете… А он верит в то, чего не может быть. Вера осторожно погладила руку Франсуазы. — Он такой, какой есть. Как видишь, его не перевоспитать, — мягко сказала она. — Хотя у тебя есть успехи: он перестал кидаться на тебя. Франсуаза  вздохнула, взгляд её стал мягче, уязвимее. Каз...

 Замечательная сказка 1984 года. Известные Электроник и Сыроежкин (братья Торсуевы) взрослые, в роли волшебников...

  Вечерний ресторан был наполнен дымом сигарет и гулом голосов. На маленькой сцене под жёлтым светом ламп стояла Франсуаза. Чёрное платье обнимало её тонкую фигуру, плечи скрывало лёгкое боа, а голос — глубокий, чуть хриплый — наполнял зал, заставляя мужчин замолкать и смотреть только на неё. Франц вошёл и сразу заметил её. Он остановился в тени, но не смог отвести глаз: она пела так, будто мир вокруг не существовал. В каждом её движении была свобода, которую он никогда не мог себе позволить. Когда музыка стихла, он подошёл к ней за кулисы. — Я скоро уеду, — произнёс он низким, глухим голосом. — На Корсику. Возможно, навсегда. Франсуаза повернулась к нему медленно, словно заранее знала, что он скажет. На её лице не дрогнул ни один мускул, лишь уголок губ изогнулся в лёгкой, почти насмешливой улыбке. — Тогда придётся петь без тебя, — тихо сказала она, поправляя перчатку. Франц шагнул ближе, почти коснувшись её. В глазах его горел тот самый огонь, который он пытался скрывать. — Ты го...

  Сентябрь 1943 года. Франция жила в разрыве между страхом и надеждой. Большая часть страны оставалась под тяжёлым сапогом немецкой оккупации, а марионеточный режим Виши продолжал послушно исполнять приказы Берлина. Но под этой поверхностью, в подполье и горах, росло сопротивление — тихое, упрямое, смертельно опасное для тех, кто решался примкнуть к нему. Особое место в эти дни занимала Корсика. Именно здесь началась операция «Везувий» — совместное выступление «Свободных французских сил», корсиканских партизан и итальянской армии против немцев. Осень на острове пахла дымом и морской солью, а в горах каждую ночь слышались выстрелы. К началу октября союзники вошли в Бастию, и впервые за долгие годы французская земля была освобождена от захватчиков. На фоне этих событий судьба Франца решилась внезапно. Его вызвали к начальству и сообщили сухо, без лишних объяснений: он будет направлен на Корсику. Там, где уже начались бои, где гремела партизанская война и где каждый шаг мог оказаться ...

  Утро Франсуазы началось раньше обычного — ещё не рассвело, когда она почувствовала на себе чьё-то тяжёлое, цепкое внимание. Открыв глаза, она встретила взгляд Франца. Он стоял над ней, точно выточенный из льда — прямой, неподвижный, с лицом, застывшим в каменной маске. — Вставай. Я отвезу тебя домой, — произнёс он глухо. Голос был ровным, без намёка на раздражение или заботу. Но в этом спокойствии чувствовалась натянутая струна — стоило чуть задеть, и она могла бы оборваться. Франсуаза улыбнулась. Её жёлтые глаза сверкнули в полутьме, как глаза дикого зверя, встречающие рассвет. Франц внутренне вздрогнул, едва уловимо. Что-то в этой улыбке тревожило его больше, чем вся ночь. Не проронив больше ни слова, он развернулся и вышел, оставляя за собой след холода, как будто вынес с собой часть ночной темноты. Внутреннего спокойствия Франца больше не было. Его лицо оставалось непроницаемым, словно из мрамора. Но внутри… внутри всё полыхало. Пламя не имело формы — это была не злость, не р...

Сентябрь 1943 года Я говорил с ней. Господи… я говорил с ней. Хотя скорее пытался, чем говорил. Три женщины, три колдовские мороки — Стелла, Вера и Франсуаза — свели меня с ума. Я человек войны, я привык к окопам, к приказам, к простым вещам: враг, атака, победа или смерть. Но с ними всё иначе. Они смотрят — и я будто голый. Словно меня видят насквозь, до самого нутра, до моих темных мыслей. В ресторане я был не один: сослуживцы, шум, бокалы. Но всё это исчезло, когда к моему столику подошли они. Люди вокруг зашептались, кто-то усмехался, кто-то завидовал. А я сидел между ними, и сердце билось так, как будто на меня наставили десяток пушек. Они говорили про карму, про какие-то долги перед вселенной, про то, что каждый из нас платит будущим поколениям. Бред, чёртов бред! Я бы рассмеялся в лицо любому мужчине, если б он заговорил так. Но тут… я слушал. И чувствовал, что слова эти липнут ко мне, как паутина. Франсуаза — главная ведьма из них. Я-то думал, она ледяная, строгая, но ошибся: б...